Читать книгу Приёмник душ онлайн

В Осиновке осень всегда приходила не как время года, а как приговор. Она не кралась по крышам и не шептала в уши — она входила тяжёлыми сапогами, оставляя за собой сырость, запах прелой листвы и ту самую тишину, которая давит на виски, будто кто-то положил сверху ладонь и не убирает.

Двадцатилетний Артём стоял у края могилы и чувствовал, как земля под ногами будто не держит — она не отталкивает, не даёт опоры, а, наоборот, тянет вниз, словно хочет забрать и его тоже. Рядом, плечом к плечу, стояли люди, которых он знал всю жизнь: тётя Зина, у которой в глазах застыла та особая деревенская жалость — не добрая, а вымученная, будто ей самой от неё больно; дядя Лёша, который всё время потирал ладони, будто пытался согреть их, хотя день был не по-осеннему тёплый; бабка Марфа, чьи губы шевелились в беззвучной молитве — или, может, в проклятии, кто её знает. Они перешёптывались, кивали, смотрели на Артёма так, будто он уже наполовину ушёл вслед за дедом — будто смерть деда Ивана каким-то образом начала разъедать и его, по миллиметру.

Дед Иван лежал в гробу — спокойный, будто просто уснул в своём любимом кресле, но Артём-то знал: дед никогда не спал спокойно. Даже во сне он будто продолжал работать — хмурился, шевелил пальцами, будто крутил невидимые гайки, чинил невидимую технику. А теперь он лежал неподвижно, и эта неподвижность была самой страшной вещью на свете. Она означала, что всё кончено. Что больше не будет ни ворчания, ни советов, ни запаха машинного масла и табака, который всегда шёл от дедовой телогрейки.

Отец, Сергей, положил руку Артёму на плечо — тяжело, как будто пытался удержать не только сына, но и сам мир, который в этот день казался особенно шатким, будто стоял на гнилых досках.

— Он прожил достойно, — тихо сказал отец, и в этих словах было столько усталости, что они прозвучали не как утешение, а как признание поражения.

Артём кивнул. Он кивал, потому что не знал, что ещё делать. Слова казались чужими, неуклюжими, будто язык вдруг стал слишком большим для рта, а мысли — слишком тяжёлыми, чтобы их произносить. Ему хотелось сказать: «Я не готов. Я не хочу, чтобы он уходил». Но он не сказал. В Осиновке не принято было кричать о боли. Здесь боль прятали под старыми пальто, запирали в сараях вместе с ненужными вещами, оставляли ржаветь до тех пор, пока она не становилась частью пейзажа — такой же привычной, как покосившийся забор или дырявая крыша.